Культурно-досуговый центр «Наследие», Салехард.

(С Леонтием беседовали Михаил Коробов и Екатерина Степонайтис)

М.: - Леонтий, расскажите, пожалуйста, как Вы ездили в Будапешт, как появился на свет компакт-диск с записями вашего пения и исполнения музыки на Вашем инструменте в прошлом году в Венгрии.

- Это давний проект был, давний проект. Назывался «Реконструкция древних песен». Это были записаны сказки 100 лет назад здесь в Обдорске. Карандашем, рукописные. И они хранились 100 с лишним лет в музыкальном фонде, в научном фонде Будапештского университета. Эти записи сюда привезла Ева Шмидт, венгерская ученая, ныне покойная. Она мне тексты все, копии, передавала, чтобы я их транслировал по радио. И однажды решил их я озвучить. Одну песню сделал, это в 2000-м году. Она в Белоярском, городе Белоярске работала в Ханты-Мансийском округе, директором фольклорного фонда. Ей показал, поехал к ней. Приняла очень хорошо, поддержала и вручила свой план работы по реконструкции древних песен. Это первая песня была. Потом еще я 3 песни, мелодии придумывал к текстам. Разрабатывал или пробивался к народному вокалу. Не умел совсем.

Е.: - А какая первая была?

- Первая – «Пробитый камень». Вот здесь она третьей идёт в диске. Песня о Пробитом камне. Это наш здесь Пельвож есть, в Пельвожах есть речка, род называется по этой речке, у них фамилия Нева, потомки теперешние сейчас живут этого героя, который пробил камень. Здесь на диске перевод есть.

Камень был до неба. И перелётные птицы сюда не прилетали. Этот сказочный герой пробил этот камень. Текст длинный, при пении – час с лишним. Это первая, я к ней мелодию сделал. Исполнил. Дооолго. 6 месяцев над каждой песней обычно. Мелодия появляется, потом отрабатываешь к тексту, с текстом складываешь. Потом вокал, проблемы вокала. До сих пор нету у меня народного вокала. И вот час поешь. 6 месяцев потом еще отрабатывал после этого, перед записями в Венгрии отрабатывал.

Потом вторую песню сделал. Вот эта здесь земля называется Сёбр, вот где мы сидим. Центр страны Сёбр, Серебрянной страны. Сёбр – это седой, серебрянный, белый. И мифический герой здесь, Сёбр зовут его. Он сейчас живёт. То есть он живёт в духе. Его дух тут господствует. Его песню второй сделал.

Потом третья песня. Это был верхний дух из Берёзовского района. Вот 3 песни сделал. 4 сделал. И мы тогда с Евой Шмидт, я ей намекал и говорил, сделать бы записи и сделать диск, при её жизни. Этот проект осуществили вот этим диском. И ей покойная память. Это результат нашей с ней дружбы. Много лет дружили. Мы как братья. Она меня братом называла. Ну и за одним мы оживили те тексты, что лежали в архивах, просто лежали в рукописном виде, мы их оживили. 3 пока. Но этот-то проект дальше буду продолжать, то есть, реконструкцию песен. Сразу много, многое оживает. Восстанавливается вокал, восстанавливается текст, живет и так далее, много всего. И проникновение в текст, и популяризация. Эти же все песни я по радио транслировал. У меня часовые программы в эфире по воскресеньям на хантэйском языке. Сначала не разрешали. То есть слушатели будто бы не могут эту монотонную песню час слушать. Но она не монотонная, очень высокохудожественная. Вокал очень сложный. На слух кажется монотонно, одно и тоже. Но это оттого, что слух не отработан. То есть слух национальный исчез.

Е.: - А у Вас были учителя, или Вы сами?

- Никого не было. Но я сказителям, у сказителей просил совета, тех, кого знал. Не знаю почему, - или нет теперь, не стало традиции этой, школы, - сказители мне ничего не могли советовать. Они просто говорили: «Хорошо». Хотя не было хорошо.

Е.: - Они сами, сказители, они рассказывают, поют или по-другому?

- Такого объёма вещей нету сейчас, не бытует, часовые. Сейчас бытуют, ну, 5, 7 минут песни, 15 минут. А эти песни по полтора, по 2 часа, по 3 часа, есть, наверное, 5 и 10, в текстах есть. Ну, у ненцев есть. У ханты. В очень далёкой глубинке есть. Но они не, на большую публику не поются. В очень интимной обстановке, специально во время молитв. Знают, есть. Наверное, я точно не скажу. Но таких объемных текстов сейчас в широком масштабе нету. В широких…. Это просто сохранились тексты.

Ну, тут прямо, почему я ещё стал петь, - это связано с моим, с моей родословной. Эти песни, которые я назвал, пел Тарагоптын Григорий. То есть, по-нашему Григорий Тарагупта пел. С его уст записал венгр Иожеф Папаи, написал тексты. И это родословная еще моя способствовала.

Е.: - это брат прадеда Вашего, да?

- Это брат моего прадедушки, отца отца брат. Млего отца дядюшка… Или дедушкин дядюшка? Дедушкин дядюшка. Ну отцу тоже дядюшка.

Е.: - Так получается, что кроме Вас вот что ли так публично никто не исполняет сейчас? Кроме как, где-то в глубинке там.

- Сейчас публично не исполняют таких объёмных песен.

Е.: - Не из Ханты-Мансийского округа?

- Ну, в глубинке. А что, кто, как сказать? «Образованным» неудобно говорить. Ну, кто институт заканчивал, те – нет. Это если в глубинке поют, в школе не учились они. Рыбаки, охотники поют, ну, может кто шаманы. А институт – это не образование. Просто я-то – городской житель. Ну, вот так можно сказать. Я в Салехарде с 9-ти лет живу. С девятилетнего возраста. Я городской воспитанник. Вот, из городских не поют так, из городских людей. Но я ещё не умею.

Почему не умею? Потому, что в результате этой практики я отдалённо представил эту школу вокала, школу пения. Это как океан. А я только двери, не двери, или что там? – запашок, запах, аромат и цвет представил. Представлю, представлять, стараюсь представить, как это пели. Высочайшая школа. Очень музыкальная. Воистину. Это на уровне великих музыкантов. Это были, а это без музыкального образования они так. То есть, собственное образование было. Внутри, в среде своей. Многовековая школа, традиция бытовала.

Е.: - А что там в этих песнях отличалось? Я имею в виду, это какая-то история, правила или мифы?

М.: - Передача как бы родословной?

- Это фрагменты истории. Фрагменты большой истории. Обычно на поворотных моментах. Вот о Пробитом камне песня. Значит, кризис в истории наступил. Холод стал побеждать. И не теперь. Уже давно побеждал холод. Или предвидели однажды наступление этого дикого, это не простой холод 50 градусов, это равное, видимо, смерти, мы бы сказали «цивилизации». Какого-то мира, целого мира конец предвещан был. Допустим, типа как Нострадамусом, ну, это божественных… очень, очень бесконечная глубина, в глубине бесконечной истории. Предвещано было, что миру конец будет.

Тогда, также предвещано было, будет человек. Его имя будет – Пробивший камень. И он спасёт мир.

Он маленький был, с мамой рос. Отец погиб, правда, не в сражении, а по старости или по болезни. Потому что в сражении его невозможно было победить, - величайший воин был. Мама говорит: «Его в сражении невозможно было победить». Видимо, своей смертью…. А он всё папу искал. Но он при рождении и до рождения уже судьба ему была предсказана, что он спаситель. Но он-то не знал. И вот у него двойная потребность жизни. Отца, первая, он искал. И вторая – тайная, что он спаситель. Поэтому он все время хотел расти, все время отца искал. И всё время был неудовлетворён, ему было тесно жить. Он в военных играх участвовал. И они кидали такой мяч, - игра была как у древних индейцев, тяжёлый очень мяч. И он, в шутку, кинет - люди умирают. Ему тогда говорят: «Если ты такой сильный, так ты в деле когда-нибудь себя…». И опять он не удовлетворён, не занет, что делать.

И он с этим чувством жил, пока не встретился с Царём Холода. И судьба так его развивалась, что он в конце концов встретился с Царём Холода. Кушали так в ихней семье с ним. Он еще не знал своего предназначения. Только узнал, когда принесли ему лук и стрелы. Лук везли, несли, 100 человек его лук несли. А тот все насмехается, Царь Холода: «Ну, если ты такой огромный лук имеешь, стрелы, у меня, - говорит, - шуточка есть одна. Сходим, покажу. Если ты это сделаешь…». Подвёл к Камню. До небес камень. «Вот, - говорит, - разбей этот камушек». Он думает, он его не разобъёт. Он уже господствовал, Царь Холода. То есть, конец мира, Царь иного мира уже жил, господствовал.

Но он выстрелил, разбил. Стрелу выпустил с мольбой. Говорит: «Пусть стрела стукнется». У него, здесь всё описано – показывает на диск- стрела, как наковальня у него конец стрелы был. Говорит: «Пусть стрела попадёт в камень, и вот так летит, и стрела отскочет, и вот этим концом пусть Царь Холода будет пронизан, обратным концом. И точно так стало: гора разбилась, камень разбился, стрела так назад, прямо сюда воткнулась Царю Холода. И птицы прилетели.

И вот поворотные, все песни вот таких моментов истории. Эти, которые я восстанавливал, или старался их оживить. Вот такие моменты. Вторая песня, допустим, тоже, видимо, ну уже повторяю, такая тема всегда.

Е.: - Они от лица сказителя, от 3-го лица, поются, да, вот о том-то, о том-то?

- Я обычно пою от своего, от его лица, героя. Как будто он рассказывает. Вот они все, да это важно, важный момент. От первого лица он рассказывает. Во всех, вот 3, допустим, взять песни, что тут, - от лица героя идёт. Будто бы он рассказывает. Но там - в форме диалога, многосложный очень диалог. Вроде от первого лица, а….

Е.: - А исполнялись одним человеком всегда, или, может быть, несколько участвовало?

- Этого я не знаю. Но в целом, если нашу традицию взять, у нас один исполнитель. У нас такие хоровые или сценические, сценического творчества в таком виде, в ролевом, не практиковалось на высшем уровне когда. Уже на ниже, детском игровом – да. Бытовом – да. А эти высокие духовные песни…. Вот это сценическое, диалогическое осуществлялось за счёт высокого класса пения. Высокой школы пения. Где интонация настолько тонко может передавать, умели, что как кинофильм, как будто много жанров. Как теле-, как кинофильм слушается. И очень долгая история устного творчества. То есть, всю эту картину оживлял слушатель, воображение слушателя. Это зал оживлял, слушатели вокруг оживляли. Потому что школа длинная была устного творчества. – Ну, одно слово 20, 50, 70 произношений имеет. Одно слово. Один слог. Причём, при этом каждый слог тоже интонируется. Высокая культура интонирования есть. Есть. Просто мы недооцениваем, мы смотрим, сейчас люди превращены в чернорабочих. В робах ходят. Что это – атол или автол? – В машинных маслах рыбаки. С ружьишком бегают. Превращены люди у нас в чернорабочих все.

А раньше чернорабочих не было. Каждый был Мастер. Эпоха была мастеров. Мастера руки, мастера глаза, мастера голоса, мастера швеи. – Массовое мастерство! Массовая, массовая культура. Вот сейчас в вульгарную превратили её недавно. То есть, не в таком (понимании), а повсеместно. Допустим, в стае уток ни одной некрасивой нет. Вот вы же сами прекрасно знаете, в стае гусей ни одного некрасивовго гуся нет, или в стае лебедей лебедя (некрасивовго) нет, до единого все. Вот такое время было. Для нас оно сказочное, а для людей, для человека – это настоящее человеческое время. Это настоящая человеческая среда, когда все – мастера.

А теперь мы сами себя, мы сами себе внушили, что мы дикари. И потом в обратную сторону стали стихи писать: «мы дикари». Двойное, тройное самоунижение. Сами себя превратили в половик: по нам ходят. Это мы сами, никто не виноват. Мы просто предали сказку. Мы предали, мы предали красоту. Нам можно плакать. Мы сами предали, добровольно.

И эта высокая школа пения была. И за счёт этого он… . Никакой мимики! Настоящий певец, у меня есть киноплёнки, подарили мне кассету. Настоящий певец – ни мимики, ни… - вот так стоит, и лицо ещё закрыто платком.

Е.: - Стоя?

- И стоя. Посох и всё. Ничего не делает! Будешь день слушать, будешь два слушать – не насытишься.

Е: - Это в помещении или…

- Не важно. Он работает голосом, он работает воображением, он работает искусством. Настоящий оперный певец, он не прыгает и не дерёт голос. Вот это подлинная школа, народная. А все, комары даже, затихают. Это сила искусства. Это все знают. Правда, все знают, но все, никто не хочет этого делать. И поэтому сюжет оживает, когда он работает. Он работает, он не просто стоит. Он в это время чувствует себя, он не знает, какой он тогда. Просто он работает, до конца сделает вещь, спокойно уходит. Люди говорят: «Хорошо». Одно слово. Всё. И чувствуют себя людьми, от рожденья до смерти. И после смерти. Это реально, это можно восстановить.

М.: - Леонтий, как Вы думаете, можно говорить о каком-то неком духе песни, который вселяется в певца в данном случае? Существует?

- Целый мир вмещается в него. Песня – только средство. Голос – только средство. А мир, мир, мир. Мир живой. Мир нас любит. Мир хочет таких людей иметь. Мир тоскует по таким людям. Мир устал ждать.

Е.: - То есть, возможно, если возвращение такой песни, не обязательно, не строго она будет архаична и по старому сюжету? Это просто может быть слово такое, - то, что через неё будет говорить, через него? Или обязательно это, как вы думаете, должна быть канва таких сюжетов мифологических?

М: - Где тот камень?

- Они по смыслу – это не архаика. То есть, вечные ценности не устаревают, мы же знаем. А сами верим, то есть, короткий отрезок себе ставим. Низкую планку себе ставим, короткий отрезок. Будто мы вот родились и завтра умрём. Сами себя так настроили. Это не архаика. Это не та тема, что поворотный момент истории и цивилизации наступил. Сюжеты не обязательно такие. Неважно. Проблема, проблема. Наступает время решения вопроса, решения судьбы. Решения или выхода судьбы, сохранения жизни, в большом смысле. Сюжет… . Там есть, конечно, сильный сюжет, сильные художественные средства, сильная литература, высокая музыка, высокий вокал. Я об этом просто не говорю. А без высшего, без того, о чём я хочу сказать, о большом, - без того всё это, действительно, архаика. То есть, как будто бы архаика, потому что она не бытует и считается архаикой. А без того большого… Вот свет есть, река течёт, люди друг друга, тепло друг друга слышат. Момент настаёт – люди не смогут слышать тепло чужое. И вот в этот момент играть начинает вот этот сюжет. Как приём, как ключ или как предмет. Потому что беспредметного нет. В самом наивысшем, духовном опора же нужна. Нужна опора, хотя бы в виде притяжения. И вот этот сюжет эту роль играет, если в широком, настоящем смысле. А если упростить до сюжета, говорить только о сюжете, то тогда смысл теряется, действительно превращается в тлен. В пыль. В копоть. В труп.

Е.: - Я просто хочу понять, возможно, предположим, когда-нибудь услышать сказителя, который будет рассказывать не слово в слово или близко историю эту, а, предположим, из уст которого будут такие слова: «На наших руках масло, мы были мастера – каждый»? Это возможно, или они всё равно должны отсылать, не должны – так звучать? Или они всё равно будут отсылать туда?

- Очень хорошо. Самое то вы говорите. То, что надо говорить.

Но прежде, чем освоив класс этот, мастерства, прежде, чем, изучив эту школу, прежде, чем став участником этой магии, нужно созреть. Действительно, надо сейчас петь. О сегодняшнем. О сегодняшнем поворотном моменте. И прогнозировать. Но для этого нужна сила. Цель-то такая есть. Предназначение искусства. Сегодня сказать, - что дальше. Сегодня сказать, чтобы поправиться. Но нету…Сил нету.

И я говорю: люди перестали растворяться (или как сказать?) в искусстве. Уподобляться искусству. Чтобы приобрести эту силу надо бесконечное число раз исчезнуть. Невозможное, невозможный, невероятный груз мук перенести. Нечеловеческий труд выдержать. Не даётся даром. А этот труд, идти – тоже иметь надо предназначение. Потому что ещё, если нет этого, теперешнего, произведения, видимо, не пришёл тот сын, которому завещано было – эта огромная гора, её поднять. Все гении трудились, как заключённые 51-й (501-й) стройки. И еще больше. Потому что, то- добровольный был, добровольный суд, добровольный самосуд или добровольные муки.

Мы просто ждём все. Сидя. Вот пусть сейчас запоёт кто-то, - что, как же букет дальше расцветёт? Мы ждём. Мы не делаем, мы боимся. Или делает тот, кому это делать не надо. Они только всё путают, всё унижают. Большинство, кто делает, - дилетанты. Не рождённые для этого. Все места заняли, где это можно делать. И сидят, истинных не пропускают. Они всё делают, чтобы истинные не прошли. Они силы на это тратят. Не на то, чтобы создать клумбу, а чтобы никто эту клумбу не стал копать. Все названия трав перепутают специально, все семена перепутают специально как будто. Потому что сами ничего не понимают. Сейчас из-за этого не развивается. Сейчас, в данный момент – засилье дилетантов, засилье тунеядцев, засилье обжор, засилье дармоедов. Вот сейчас такое время. Они, где речка, где жизнь должна пробиваться, травка, они туда сели и травку эту не выпускают. Просто такой период коротенький. Ну, для нас-то огромный, а… если надо говорить, чтобы будущее хотя бы в слове… Вы натолкнули, почему это сейчас о будущем не поют. Просто к слову говорю.

Это второй камень вырос уже. Тот камень разбили, теперь другой камень вырос. Но он не камень, а еще хуже. Невидимый. Он вокруг нас, и мы не понимаем, где он, в какую сторону стрелять теперь. Взрывать будешь, сам взорвёшься, ничего не понятно, что делать. Сейчас другой камень вырос. Камень снова растет, сколько его не разбивай. И эти дилетанты ходят с видом провидцев. С видом гениев. И все, другие дилетанты, их принимают за настоящих гениев. Уже двойной, тройной слой дилетантов, обслуживают друг друга. А ресурсы же не бесконечны, ресурсы же ограничены. А и тот мир, тот мир, где могли бы рождаться свободные, тот мир сам они ладошкой выровняли. Та почва, где должно это зреть, ну, та форма жизни, где это бытовало.

Они же не сразу так стали петь. Это длинная была борьба: выстоять, выжить. Потом среду вырастить. Вот та среда, или тот сок, где это растёт. Это же оно само не возникает. Это длинная борьба, прямо целая война за выживание. А они сразу, они сразу эту среду, - туда уксуса добавили, и всё. И ничего не растёт. Теперь, раз ничего не растёт, вот мы. Вот мы! Обслуживайте нас. «Дайте мне грант, я всё сделаю»! А, оказывается, ничего не сделал. Он не может, он не знает, как делать. Только грант проест, и дальше ещё 200 лет жди, задавай вопрос: «А почему дальше не идёт»? Вот они тогда пропели тот сюжет, а теперь что-то… .Тут сейчас сюжеты ещё получше. Только мы не смелые. Кто слышит эти сюжеты, видит, - «ну, я не поэт, чё я сделаю?», «я не певец, чё я сделаю?», «да я не губернатор, чё я сделаю»? Видят люди эти сюжеты. Сходите в баню, в парилке вам всё расскажут, эти сюжеты. Каждый день рассказывают эти сюжеты, вот такие подобные. Все даже знают, где камень этот. А – «пусть тот сделает, а я гараж в это время построю». «Пусть там какой-нибудь Иванов воюет, а я воевать не буду, мне надо в Ярославле дачу выстроить». Хе-хе-хе-хе!(Смеётся) Люди знают. Точно знают.

М: - То есть, речь идёт о какой-то несправедливости  социальной?

- Ну, не знаю, это как, это я не знаю, как называется: справедливо, несправедливо. К тому подвигу они пробивались, росли. Делали не только песни, но и пророков. Но и они бессильны были. Они даже видели, что будет падать. Они так и сказали: «Будет падать, падать, падать». Уже говорили, что ханты будут бедные. Хотя бы мы им оставим осетра. Чтобы осётр не гулял, как зверь дикий без рек. Хотя бы осетра, разобьём ему кости, чтоб бедный хант придёт, хоть ловить мог бы его. А то, как железный отсюда до Енисея шпарит, ни камней, ни почвы не признавая. Что за такое? Придёт этот…  Мир-то стал разрушаться, - пророк говорил. Если вот такой зверь будет жить, так сейчас же мир стал разваливаться, и потом придёт бедный ханты. А пророк был гуманный. Он вот, допустим, как я сейчас комариков-злодеев жалею, он-то…  Плутоватые и такие беспомощные ханты придут, хотя бы осетра поели. Он взял осетра избил до того, ни одной косточки не осталось, а сверху он кровяной коростой покрылся. Ну, теперь ладно, хотя бы бедный ханты покушает тогда. Он знали разваливающееся, что сейчас происходит, всё уже давно известно было. Но дальше сейчас будет поправляться. Нижнее, нижнее, нижний край круга мы прошли. Дальше будет синхронизация, выравнивание, подъём. В следующие века. Это нижняя точка была. Также они предполагали.

Е.: - Об этом есть песня?

- Это в устных рассказах есть. В песнях этих кончается отрезок, вот этот период, о чём сюжет. Дальше восстанавливается справедливость, до следующего сюжета продолжение сюжета этого. В следующий раз опять какой-то рок, продолжение сюжета. В первом, значит, восстанавливается, пир, праздник, полные склады, полные амбары. В следующем сюжете, продолжении этой же песни, начинаются новые чудеса. Сюжет весь пройдёт, снова мы сидим, пируем. Ну, как в «Слове о Полку Игореве», так же примерно. Это они одного жанра. Но я считаю, что он выше, духовнее просто. Жанра былин.

Е.: - А инструменты отдельно были от песен, да? Просто музыка? Или вместе?

- Тогда, наверное, инструмент другую роль играл. То есть, если на высших уровнях. Это как раз разведка горизонтов, общение с большим миром. То есть, информацию, информация приходила с помощью звуков, через звуки.

- Но такой примерно путь, как вы сейчас проходите, раньше проходил мастер, который делал этот инструмент? Что-то, струну какой длины искал…

- Ну, акт бы просто этот… как это, йоги-то? Медитируют. Общение, разговор. Это не разговор, это проникновение в миры. Весь мир колебаниями волн пронизан. И по этим волнам странствовали. Или просили знания. То есть, не просили, а доходили до знания в этом акте. То есть, допустим, он вот эти 10 минут играет, - огромные расстояния по расстоянию, огромные расстояния по проникновению в разные сферы мира. Я просто условно «10 минут» говорю, это надо… может, годами, может поколениями. За одной информацией бились поколениями. Акта связи добивались. Сигнал посылали. И ответ ждали.

Е.: - Много, у многих были инструменты раньше?

- Я не могу сказать. Инструментов много было, а у многих ли? Я тогда не жил.

Е.: - Ну так, я думала, может, известно.

- Нет, инструментов много было. У многих и много, больше, чем, ну, сейчас-то нету, практически. Много конечно. Достаточно, можно сказать. Ну, наверное, предположить можно так: если он одарён (в первую очередь же нужно даже не в смысле исполнительского одарён), инструмент сам по себе… . Я всё о высших пока, потом по ним. Потребности вот этого какого-нибудь решения вопроса, - и он начинает делать инструмент. А принципиально как делать – это уже дело техники. Не для этого ведь делают. Не просто сидеть побренчать там, или на застолье, чтобы развлечение было. Это потом уже стало. Ну и потом, да и потом, тогда же уже и на бытовом уровне. А вообще-то замысел инструмента – замысел решения этого вот вопроса. Выхода. Вот сейчас как раз инструменты, - мы как живём, кризис у нас. Вот сейчас инструмент и требуется, все ищут этот инструмент. То есть тогда такую форму лишь, можно было ответ найти такими формами. Сейчас нужен особый инструмент. То есть, общение найти с себе подобными сильными. То есть, в других мирах тоже проблемы, тоже опыт.

Е.: - А такой путь только был – через инструменты – ответы на вопросы?

- Через звуки. Интонации и звуки. Во, как надо говорить. Интонация и звук. Вот это, вот тут надо говорить. Без интонации, без звука, без информации – невозможно быть. Нигде. Нигде. Имеется в виду не космос, конечно (космос – это просто астрономическое), а вообще. Потому что один опыт ограничен. Выхода не бывает просто. Решения проблемы не будет. Поэтому – интонация, звук, информация. Звук и есть информация. Это не отдельно я говорю, это одно.

Е.: - А вот в игре вот этих мастеров, о которых Вы рассказывали: Сургутского, Березовского районов, - вот это есть?

- Во, во. Вот это и есть. Потому что играть могут многие, а есть только у некоторых.

Е.: - А если её просто… Должны такую музыку слушать? Ну, как сказать? Не то, что должны, а вот хорошо, если просто слушать такую музыку? Я имею в виду, её больше если вокруг будет, такого исполнения, может быть, сначала, предположим, ничего не ищут, а просто слышат, это поможет чему-то, или не услышат.

Е.: - Я только смогу как я. Мне кажется, много не может быть. Не может быть это, только может некоторые. Много нужно подготовки, зрелость большая нужна.

- Не исполнять, а слушать.

- Слушателей много. Любят слушать. Я как увидел, вот в Петербурге сейчас был, пел. Петербуржцы, русские, язык не знают.

Е.: - Там же фестиваль какой-то был, этномузыки?

- «Музыка народов мира». Индия, Молдавия, Сирия, Таджикистан, Финляндия, Латвия, Польша, Белоруссия.

Е.: - Это вот недавно?

- В начале июня. И слушать любят. То есть, притихают. А этот гром… Вся народная музыка у нас стала тяжелым роком. Я удивился. Все народные оркестры: карело-финские и другие, даже латышские и другие. Значит, им нужен там огромный контрабас всегда, нужна скрипка и куча барабанов и технические средства – рок-концерт в народном стиле. А вот этот (показывает на диск) – чё-то намёк на древнее. Ну, слушали, слушали 3 дня, - уже всё, никто не может уже больше. А когда тихо так спокойно запели, все притихли. Успокоились, тишина. На поле, на улице, в открытом лесу. То есть, люди слышат, люди хотят этого, потому что, видимо это и есть человеческое. Не любят, когда специально себя выставляют, гремят. Мыслей нет там, души нет. Я не говорю: «Все гремели». Там и были, украинский театр был – вообще смерть. 5 человек всего, они сцену Древней Руси играли. Из истории Древней Руси. Вообще потрясающе. Умрёшь и всё. И никаких у них там громов не было. 2-3 барабанчика без скрипок без никаких. 2-3 барабанчика, там, свистульки и всё. А рассказ, игра, в костюмах. Древнерусский сюжет. История Руси. И вот это всё, то, что говорится «настоящее». Я имею в виду уровень зрелости. В 30 лет невозможно, в 60 невозможно – это не от лет. Другому, может, возможно в 10 лет. А другому невозможно в 60. Это опыт где-то у кого-то концентрируется. Опыт такой: из века в век. Это мы уходим…, но ничего.

Интонирование на уровне тембра. Красок тембра. На таком уровне интонирование. И каждое интонирование имеет точный смысл. Допустим, 20 или 50… 13-й всегда будет 13-м смыслом.

Е.: - А сейчас владеют, живёт это?

- Живёт! У нас в языке. То есть, я составил, назвал «Партитура речи», «Партитура сказки». В первой строчке идёт текст, во второй строчке – непроизнесённые слова в тексте между словами. В третьей строчке – интонация голоса на каждом слове графически. С миллиметром. Это грубо, но всё равно наглядно. 2 милиметра вверх, полтора миллиметра вниз – график звука. И объяснение этого - 3 милиметра вверх, полтора миллиметра – смысл. 3 милиметра вверх, 1 миллиметр вниз – смысл. Вот в следующей, нижней, после этой строки. Потом внизу самом, несколько не помню, потом внизу ритм рисуется и смысл каждого ритма. Ритма слова. Вот такую партитуру делаю

Е.: - А как учат язык? Овладевают этим?

- Это еще никто не учит. Я только первый исследую.

Е.: - Нет, я имею в виду, язык ханты учат? Вот, например, из Венгрии вот тут приезжала девушка, женщина. Она учит язык.

- Она говорит, говорит.

Е.: - То есть, она вот этим овладевает?

- Нет, она этим не владеет.

Е.: - Просто одно какое-то…

- Довольно богатое интонирование у неё. У Евы Шмидт, вот которая покойная, её учительница. Вот эту учила Ева Шмидт. Эту зовут Эстэр. Та была Ева. Ева учила Эстэр. Эстэр еще по многу живёт, она эту интонацию. Та говорила интонацией верхних, южных хантов. А она нашей интонацией, Эстэр, говорит. Но вот эту тонкую школу она не знает. Не чувствует смысла. У неё слух хороший, она воспроизводит. А ханты эти 25, 70 – все осознают. Даже, забывшие язык. Интонацию хранят. Вот смысл интонации. Которые урожденные ханты. Но об этих еще нету исследований. Об этом еще не написано.

Е.: - А в средствах массовой информации, в программах вот именно вот этот язык, вот это всё передаётся? Я имею в виду, сейчас какие идут.

- Только в нашей программе. Мы восстанавливаем.